Тибетского терьера нельзя понять, просто взглянув на него снаружи. Не по шерсти, не по силуэту, не по образу, который мы так легко ассоциируем с ним сегодня. Чтобы понять его, нужно обратиться к более глубокому прошлому, не к романтизированному прошлому, а к очень реальному контексту: тибетское нагорье, монастыри, фермы, торговые пути, суровый рельеф, холод, высота, изоляция и собака, которая в этой среде была не украшением, а функциональной.
Согласно FCI, несмотря на своё английское название, тибетский терьер не является терьером, а исторически описывается в связи с пастушеством и как сторожевая собака, сопровождающая торговцев. В то же время, это до сих пор интерпретируется по-разному. Потому что, если мы посмотрим на первоначальные условия жизни, становится ясно: речь идёт не о специализированной пастушьей собаке, какой мы её знаем по современным западным рабочим линиям. Тибетский терьер не был бордер-колли высокогорья. Он был частью системы. Даже его современная классификация отражает эту двусмысленность. В то время как в системе FCI он относится к группе 9 (собаки-компаньоны), в Британском кинологическом клубе он числится в группе служебных собак.
Традиционно в эту категорию входят породы, которые не вписываются в какую-либо конкретную функциональную роль. И здесь мы тоже можем это ясно увидеть: тибетский терьер сопротивляется простой категоризации.
Собака, которой приходилось выживать в такой среде, никогда не могла быть определена одной функцией. Она должна была быть ловкой, но не хрупкой, крепкой, но не тяжелой, социально активной, но независимой, бдительной, но не реактивной. Тибетский терьер не был специалистом в узком западном смысле, а универсальной рабочей собакой в системе, где сама универсальность была необходима для выживания.
Вот почему сегодня рассматривать его исключительно как собаку-компаньона или выставочную собаку так упрощенно. Такая классификация может соответствовать современной кинологии, но исторически она недостаточна. Существует противоречие между тем, кем он был, и тем, как мы описываем его сегодня. Его тело до сих пор рассказывает эту историю, если мы готовы ее прочитать.
Широкие, плоские, густо покрытые шерстью «лапы-снегоступы» — это не украшение, а адаптация к местности и климату. Его густая двойная шерсть — это не просто «много шерсти», а защита. Его движения, легкие и эффективные, больше подходят для гор, чем для ринга. И вот здесь становится особенно интересно: мы часто говорим так, как будто структуру и поведение можно разделить. В действительности это редко бывает так. Современные исследования в области одомашнивания и геномики собак ясно показывают, что поведение, морфология и здоровье глубоко взаимосвязаны. Селекция никогда не затрагивает только один признак, она меняет всю систему.
Что приводит к вопросу, который для меня постоянно возникает:
Что происходит с породой, когда исчезает ее первоначальный контекст, но образ остается?
Потому что именно в таком положении мы находимся сегодня. Тибетский терьер больше не живет в высокогорье. Он больше не является частью этой функциональной системы. Он живет в домах, в семьях, на выставочных рингах, в рамках процедур груминга и современных структур разведения.
Это не критика. Это просто реальность.
Но каждое изменение окружающей среды меняет селекцию. То, что когда-то было необходимым, может больше не быть нужным.
И именно так происходят перемены.
Не внезапно.
А постепенно.
Настоящий вопрос не в том, изменился ли тибетский терьер. Конечно, изменился. Более честный вопрос: в каком направлении и сохраняет ли это направление связь с тем, что когда-то определяло его. Возможно, именно поэтому тибетский терьер — это больше, чем просто ещё одна порода.
Он — испытание. Способ проверить, насколько серьёзно мы относимся к собственным словам о происхождении, функциях и ответственности.
Сколько Тибета всё ещё есть в тибетском терьере, и сколько — в нашей собственной точке зрения?
И что мы на самом деле пытаемся сохранить, когда говорим, что любим эту породу?
На фото выпускник питомника Aksana's Wings Brilliant Lukas
Я взял собаку, чтобы больше гулять. В итоге гуляет она, а я сижу на лавочке и философствую🐕 Я взял собаку, чтобы больше гулять. В моём возрасте это уже звучит не как прихоть, а как назначение врача: «Больше свежего воздуха, Пётр Сергеевич, больше движения. А то сидите в своей клинике, сутками на лапы и хвосты смотрите».
Врачи, конечно, забавно советуют мне «больше гулять». Я целый день по факту на ногах: приём, процедурка, рентген, обратно в приём. Но если честно, это не прогулка, а такая же работа, как у кондуктора, только вместо билетов — анализы. Ты не идёшь — ты перемещаешься по траектории «пациент – стерильный стол – раковина – шкафчик с препаратами». Шаги считаются, сердце стучит, но голова при этом вообще не успевает ни о чём подумать, кроме «где у этого кота вена» и «почему у них все прививки просрочены».
Вот я и решил по-взрослому: возьму собаку. Собака — это как личный тренер, только за миску корма. Буду с ней бегать, по утрам бодро маршировать, по вечерам наматывать круги. Сразу представил: я такой весь спортивный, в кроссовках, плечи расправлены, дыхание ровное. Осенью — листья под ногами, зимой — хрустящий снег, весной — романтика, летом — я иду по набережной, а собака летит вперёд. Красота.
Реальность, как обычно, отредактировала картинку.
Собаку я взял не модную и не пафосную, а нормальную. То есть из приюта. Девочку, среднего размера, смешанную по происхождению так, что любой кинолог махнул бы рукой: «Пусть будет просто собака». Назвал её Зося — не знаю почему, так родилось. Зося посмотрела на меня честными карими глазами, вздохнула и, кажется, решила: «Ладно, будем этого человека доживать».
Первые прогулки мы начали дисциплинированно. Я купил себе фитнес-браслет, скачал приложение, которое рисует красивые графики, и вычитал, что мне положено десять тысяч шагов в день. «С собакой — легко», подумал я. Ах, наивный.
У собаки своё приложение — называется «нос». И у этого приложения другие задачи. Я хочу идти вперёд, «прокачивать сердечно-сосудистую», а нос Зоси говорит: «Подожди, тут кто-то вчера стоял. А тут бежал. А вот здесь вообще новая собака мимо прошла, надо срочно изучить её биографию».
Вся наша первая прогулка выглядела как идеальный график для невролога: шаг–шаг–рывок в сторону куста–остановка–нюхание–ещё нюхание–я пытаюсь философски стоять, потом ещё шаг–ещё рывок. Через двадцать минут я прошёл двести метров, но зато Зося собрала о районе больше информации, чем местный участковый.
На третьей такой прогулке я сдался.
Мы вышли во двор, Зося уверенно потянула меня к ближайшему скверу, потом к аллее, потом к тем самым лавочкам, где обычно сидят «те, кому есть что подумать». Я сделал вид, что это я её веду, хотя было уже очевидно, кто здесь кому экскурсовод. И в какой-то момент понял: сейчас я или буду изображать марш-бросок с гирляндой из поводка, или приму правила игры.
Я сел на лавочку.
Зося, получив метр поводка свободы, пошла «гулять» по-собачьи: кружить вокруг кустов, обнюхивать каждый ствол, переписываться запахами с другими участниками этого вечного форума. А я остался сидеть. Сначала с чувством вины: ну как же, я же обещал себе больше ходить. Потом с лёгким раздражением: опять не выполняю план по шагам. А потом… потом стало неплохо.
Оказывается, когда ты просто сидишь на лавочке и никуда не бежишь, мир перестаёт быть фоном. До этого я всегда пробегал мимо — по дороге на работу, с работы, по делам. Деревья, дома, люди — всё сливалось, как обои, к которым привык. А тут ты сел — и обои вдруг распались на отдельные детали.
Вот женщина с коляской: ходит кругами по аллее, на автомате укачивает ребёнка, одной рукой листает телефон. Лицо у неё усталое, но как только заглядывает в коляску, мягко меняется, будто кто-то внутри включает тёплый свет.
Вот дед в кепке, который выходит в одно и то же время, садится на соседнюю лавку, достаёт газету и делает вид, что читает. На самом деле он следит за своей бывшей собакой — молодой парой с лабрадором, которая каждое утро пробегает мимо. Я это знаю, потому что он мне однажды рассказал, пока мы вместе разматывали перепутавшиеся поводки.
Вот подростки с хаски, которые думали, что взяли себе «волка, чтобы бегать», а получили пушистый моторчик, вытягивающий из дома, когда им хочется лежать в телефоне. Теперь волк носится по кругу, а подростки ходят за ним с лицами людей, которых записали на бесплатную физкультуру.
И я, ветврач Пётр, сижу на лавочке с Зосей и начинаю потихоньку философствовать.
Вообще, выражение «взял собаку, чтобы больше гулять» я слышу в клинике регулярно. Иногда это звучит гордо, как манифест ЗОЖ, иногда виновато, как алиби:
— Мы вот завели пса, потому что нам врачи сказали, надо двигаться.
Чаще всего этим объясняется выбор породы. Люди, которые всю жизнь ходили от кровати до холодильника, вдруг берут хаски или бордер-колли. Я спрашиваю осторожно:
— А чем вы занимаетесь?
— Да так… бухгалтер, удалёнка. Сидячая работа. Вот теперь будем бегать.
Через три месяца сидит передо мной тот же бухгалтер, только с синяками под глазами.
— Доктор, он меня с ума сводит. Ему бы на Север, а я максимум до магазина. Вы не подскажете, как его… ну… чтобы поспокойнее?
И вот я сижу на своей лавочке и понимаю, что мы, люди, всегда берём собак «для чего-то». Для ребёнка, чтобы «ответственность воспитать». Для стариков, чтобы «был стимул вставать по утрам». Для себя, чтобы «больше гулять» или «не чувствовать себя одиноким».
А собака берёт нас просто так. Без задач и KPI. Она видит: вот этот человек — мои руки, моя миска, моя жизнь. И дальше уже подстраивает нас под свой график. Кто кого взял — ещё большой вопрос.
Зося, например, взяла меня, чтобы я наконец перестал мчаться. Она гуляет, а я сижу и каждый раз думаю: «А что, если моему организму сейчас нужнее не десять тысяч шагов, а десять минут тишины?»
И пока она нюхает кусты, я нюхаю жизнь. Слежу глазами за всеми этими мини-сюжетами во дворе, вспоминаю клиентов, которые плакали у меня в кабинете из-за своих собак, и постепенно замечаю, что внутри у меня становится как-то ровнее.
Иногда ко мне на лавочку подсаживается соседка тётя Зина с таксой Арчибальдом. Арчибальда в народе зовут Архип, а иногда просто «подушка с ушами».
— Ну что, доктор, — садится она, шумно вздыхая, — опять ваша Зося вас выгуливает?
— План по шагам провалился, перешёл на план по мыслям, — отвечаю.
Зина смеётся: — Тоже мне, философ на ставке у собаки.
Такса тем временем деловито исследует всё то же пространство, что и Зося, только ниже к земле. Если Зося читает новости, то Архип — комментарии.
Зина рассказывает мне про свои радости и беды: про сына, который звонит раз в неделю «на бегу», про соседку, которая «опять мусор не туда выкинула», про давление, цены и сериал. И всегда в какой-то момент переходит на Арчибальда.
— Если честно, — признаётся она каждый раз, — я бы без него вообще из дома не выходила. Колени болят, сердце ноет… А так надо — встал, пошёл, хоть до песочка. Я раньше думала: заведу собаку — буду с ней гулять. А вышло наоборот.
Я слушаю и киваю. Потому что понимаю: мы с ней в одной лодке. Точнее, на одной лавочке.
С другой стороны иногда подсаживается мужчина лет пятидесяти с чёрным метисом, похожим на добермана, если на него долго смотреть в сумерках. Мужчину зовут Игорь, собаку — Чак. Игорь рассказывает, что развёлся, дети выросли и разъехались, а Чака взял, чтобы «было кому дверь открывать».
— Сначала думал: вот, будем бегать по утрам, фигуру подтяну, — признаётся он. — А потом понял: мне с ним самое классное — просто сидеть. Он рядом, молчит, носом в мою ладонь упирается. И как-то не так пусто.
Мы сидим втроём: я, Игорь и тётя Зина. Вокруг бегают наши собаки, в воздухе парят запахи сосисок из соседнего киоска и тёплого асфальта. И я вдруг понимаю, что у лавочки есть побочный эффект.
Она превращается в бесплатную групповую терапию.
Если честно, сидеть и ничего не делать — страшновато. Нас же с детства учили: «Не сиди без дела, время тратить нельзя». Взрослая жизнь добавила: «Будь продуктивным, развивайся, шаги считай, калории считай, деньги считай». Телефон подмигивает уведомлениями: «Вы сегодня прошли меньше, чем вчера», «Вы не завершили цель активности», «Вы сидите уже больше часа».
Я иногда думаю, что скоро приложения начнут писать: «Вы сегодня слишком много грустили. Срочно посмотрите мотивационный ролик».
А тут — лавочка. Ты сидишь, ничего не производишь, никуда не растёшь, никаких графиков не закрываешь. Просто присутствуешь в собственном дне. И единственный, кто от тебя что-то реально хочет, — собака, которой надо поправить шлейку или вытащить колючку из лапы.
Зося бегает вокруг, поводок шуршит по гравию, колышутся кусты. Где-то лает чужой пёс, вдалеке визжат дети, на дорожке качается коляска. В голове постепенно перестаёт шуршать списком дел. Появляется роскошь — подумать не «что ещё нужно сделать», а «а как я вообще живу?»
И тут начинается самое интересное.
Сначала вспоминаются нелепые случаи из клиники: как одна хозяйка принесла кота «на прививку от депрессии», как другой пытался уговорить меня «сделать собаке характер помягче». Потом всплывают морды — те, которых уже нет, и те, что ещё придут. Потом — какие-то свои истории, в том числе те, которые я давно обещал себе написать, но всё «не было времени».
Оказывается, мне не столько надо было больше ходить, сколько больше сидеть. Но не дома на диване под сериал, а вот так — на воздухе, среди чесотки из чужих разговоров, где собаки переплетают между собой людей.
Иногда мимо нашей лавочки проходит девушка в ярком спортивном костюме. Она честно бегает, музыка в наушниках, шаг лёгкий, спина прямая. Рядом — маленький терьер на длинном поводке, который летит за ней, как метеорит.
Каждый раз, когда она пробегает, я ловлю на себе немного обвиняющий взгляд её собакоглаз. Мол, ты-то чего расселся, ветврач? Мы тут работаем над выносливостью!
В такие моменты моя совесть немного шевелится. Я даже пару раз вставал и пытался пройтись вместе с Зосей круг по аллее. Но всякий раз заканчивалось тем, что она тормозила у очередного дерева, а я снова оказывался рядом с лавочкой.
— Ладно, — говорю я ей. — Ты тренируй тело, а я мозги. Разделение труда никто не отменял.
Кто-то скажет: «Вот, собака должна двигаться вместе с хозяином, а не бегать сама по себе!» — и будет по-своему прав. Конечно, есть маршруты, где я иду вместе с ней, быстрым шагом, в парке, по набережной. Но именно эти «лавочные» прогулки почему-то оставляют в голове больше следов.
Потому что тут я не пытаюсь быть правильным, я просто есть. Без гонки за нормами, без внутреннего физрука, который орёт: «Ещё круг!»
И собака при этом тоже счастлива. Ей не нужен марафон — ей нужен свой кусок мира, который можно обнюхать и пометить. Ей важно, что я рядом, что у нас общий ритуал: она работает носом, я — мыслями.
Однажды ко мне на приём пришла женщина лет шестидесяти с маленькой белой собакой. Лапы дрожат, глаза слезятся — у хозяйки, не у собаки.
— Доктор, — говорит она, — я так боюсь её потерять. Она у меня одна осталась.
Пока я слушал историю, оказалось: муж умер, дети далеко, друзья разошлись по своим заботам. А собака появилась случайно — «просто попросили приглядеть, потом так и осталась».
— Я раньше думала, — рассказывает она, — что собака нужна, чтобы гулять. Чтобы не засиживаться. А теперь понимаю: она меня из дома не выпускает, она меня из головы выпускает. Я вот с ней иду, смотрю, как она нюхает, как хвостом машет, и понимаю: жизнь ещё шевелится.
Слушая её, я поймал себя на том, что мысленно сижу на своей лавочке. И понимаю, что Зося делает со мной то же самое.
Она вытаскивает меня из кабинета, из собственных переживаний, из усталости. Выводит в мир, сажает на деревянный трон философа и говорит: «Смотри. Люди ходят, дети растут, солнце сегодня не под расписание клиентов, а просто так. У тебя есть полчаса, пока я переписываюсь с местными псами. Используй их как хочешь».
Я могу в это время листать телефон, читать новости про очередной кризис, могу отвечать на сообщения. Но постепенно ловлю на себе взгляд Зоси: она поднимает голову от куста и смотрит строго.
И я убираю телефон. Потому что стыдно сидеть в виртуальном мире, когда твоя собака так честно работает по запахам в реальном.
В итоге мой план «больше гулять» трансформировался в план «больше жить».
Фитнес-браслет, конечно, иногда возмущается: «Ваша активность ниже обычной». Зато активность головы — выше. Я начал замечать, как меняются сезоны не по календарю, а по звуку: как шаги по аллее превращаются из шлёпанья в шорох листвы, из шороха в хруст льда, а потом снова в мокрые плески.
Я стал лучше видеть людей. В клинике я всё-таки смотрю через призму «пациент — диагноз — лечение». А на лавочке люди вдруг перестают быть «хозяевами собак» и становятся просто собой. Кто-то грустный, кто-то смешной, кто-то явно сбежал от дома под предлогом «выгуляю пса».
И, что самое странное, я лучше стал понимать собак. Потому что видел их не только на столе и в стрессе, а в их естественной стихии — в этом большом пахнущем чате, который называется «сквер».
Каждый вечер я возвращаюсь домой с ощущением, что мы с Зосей прогуляли не только километр по навигатору, но и пару лишних кругов по собственной голове. Где-то старые обиды отвалились, где-то усталость стала легче, где-то мысли сами встали на места.
Я взял собаку, чтобы больше гулять. А в итоге она гуляет сама, по своим важным собачьим делам, а я сижу на лавочке и философствую.
И, честно говоря, если выбирать между идеальной нормой по шагам и вот этим странным, тихим счастьем — я, пожалуй, останусь на лавочке. Потому что сердце, в конце концов, тренируется не только ходьбой, но и тем, что иногда ему дают спокойно посидеть, посмотрев на то, как переплетаются между собой поводки, судьбы и мысли.
У каждого есть такие друзья, которые смотрят на твою собаку и говорят: «Фу, ну у неё же шерсть!» или «От неё СТОЛЬКО шерсти». Есть такие? И у меня есть. И знаете что? А мне всё равно!
Все равно, что у неё шерсть, и что она линяет ...цать раз в год (хотя должна всего два), и что лапы у неё после прогулки грязные («О боже, эти пятна на полу , ты что, их каждый раз моешь?»), и что, когда она попьёт, бежит сразу к тебе обтираться-обниматься, и все ее слюни оказываются у тебя на коленях (И да! «Есть слюни» и «слюнявая» — это разные понятия, кстати. Кто имеет собаку, тот поймёт). Слюни мы вытерли, лапы помыли, шерсть пропылесосили — и живем дальше.
Собака —это та часть твоей жизни, без которой ты уже не сможешь. В этой части ты покупаешь куртку с капюшоном не потому, что «модно», а потому, что «надо для прогулок». И вообще, твой гардероб теперь делится на то, что «на работу», и на то, что «гулять с собакой». У тебя появляются два вида обуви, два вида курток, два вида пуховиков. Ты узнаешь, что такое «снегоступы», что гулять в снег на них, оказывается, офигенно удобно, что есть штаны с двойной штаниной, чтобы снег не попадал, куда не следует. И все эти усилия ты тратишь на то, чтобы «ну ее же надо отгулять». Потому что знаешь, если не отгуляешь, твоя ненаглядная хвостатая жопа будет ходить за тобой, смотреть на тебя грустными глазами и просить молча: «Гулять! Хочу гулять!».
Ей всё равно, что за окном мороз, ей всё равно, что ты пришёл уставший. Она хочет тыгдыг-тыгдыг и кушать. Но лучше сначала тыгдыг-тыгдыг Бывают моменты, когда ты ее ненавидишь. Потому что ты не хочешь тыгдыг-тыгдыг. Ты хочешь сериал и горизонтальную плоскость. Но ты встаёшь, надеваешь «те самые сапоги» и «ту самую куртку», не обращая внимания на лень — просто идёшь и тихо ненавидишь свою собаку.
И знаете что? Вам становится всё равно на лень и сериал в тот самый момент, когда ваша собака приносит вам кусок земли для апорта (и никогда не отдаёт с первого раза, потому что не должно быть в жизни всё так просто) или палочку, найденную непонятно где. Она приносит, ее глаза горят от счастья, и она улыбается (они это умеют, правда!). Она носится вокруг вас, прыгает в сугроб (или в лужу, при этом оплескав вас, но вы же помните что вам всё равно, да?), бегает за птичкой, носится за другой собакой, а потом просто идёт рядом с вами, и вы чувствуете, что вся ваша жизнь, которая была ДО... она была пустой и скучной.
Потому что никакие друзья и никакие родственники никогда бы вас не заставили выходить в дождь и метель, потому что надо тыгдыг-тыгдыг. А собака смогла. Вы открываете для себя новые горизонты и новые места, в которые бы вы никогда не пошли в одиночестве или с кем-то из друзей. Потому что редко встречаются такие друзья, которые идут на сопку «просто погулять». А собака пойдёт. Ей всё равно куда идти, лишь бы рядом с вами.
И сейчас, идя со своей собакой, я глубоко сочувствую тем, у кого ее нет. И тем, кого волнует шерсть, и тем, кто визжит, когда видит, что у собаки есть слюнки (но она не слюнявая!). Потому что вы теряете чистое, бескорыстное счастье, от которого заряжаешься. Которое не требует от тебя ничего взамен (кроме тыгдыг и кушать ). Хозяева, любите своих собак, потому что это единственное существо на свете, которое любит вас больше чем себя...
Якутская лайка — древняя многогранная порода собак, выведенная коренными народами Северо-Востока России. Это выносливое, крепкое животное с густой шерстью, которое исторически использовалось не только для охоты, но и как ездовая собака, а также для охраны стад оленей. Якутские лайки отличаются дружелюбным нравом, преданностью и способностью отлично ориентироваться в суровых арктических условиях.
Это одна из немногих пород, которая исторически была «универсалом»: лайки возили нарты, помогали охотиться на нерпу или медведя, пасли оленей.
У якутских лаек очень часто встречаются ярко-голубые глаза или гетерохромия (один глаз голубой, другой — карий), что придает им почти мистический вид.
Их шерсть обладает уникальными теплоизоляционными свойствами, позволяя собакам спать прямо на снегу при экстремально низких температурах (до -50°C и ниже).
В отличие от многих ездовых собак, якутские лайки больше ориентированы на человека и легко поддаются дрессировке.
При беге в упряжке они способны развивать большую скорость и обладают невероятной интуицией, помогая каюру находить дорогу в метель.
Считается, что это «говорящая» порода: часто, как и хаски, выражая свои эмоции, издают целую гамму звуков, .
Словацкий чувач — крупная белая пастушья и сторожевая собака из горных районов Словакии. Это выносливая, сильная и очень преданная порода, которую веками использовали для охраны стад от хищников и защиты хозяйства. Чувач спокоен, уверен в себе и обычно очень привязан к своей семье.
Порода сформировалась в условиях Татр (наивысшая часть Карпат), поэтому отлично приспособлена к холодному климату, снегу и горной местности.
Чисто белый окрас был полезен пастухам: собака хорошо выделялась на фоне серых склонов гор и она хорошо отличалась от хищника.
Словацкий чувач исторически охранял не только овец, но и крупный скот, а иногда и фермерские владения.
Несмотря на внушительный вид, это не «агрессивная» собака, а скорее уверенный и уравновешенный защитник.
У породы очень густая двойная шерсть, которая защищает от любой непогоды.
Чувачи, охраняя стадо или дом, работают самостоятельно, без постоянных команд человека.
Название породы связано со словом, обозначающим «сторожить» или «слышать», что хорошо отражает её предназначение.
На Youtube выбрать видео - нажать на "поделиться" - скопировать ссылку. Вернуться в редактор поста на нашем сайте, перейти в поле ввода и вставить( ctrl-V).
Запись ( пост, история ..) будет показываться только на Вашей стене.
Титульное изображение
Эпизоды:
Пост будет соответствующим образом. Как "история", "статья", "обзор" и т.д.
Запись ( пост, история ..) будет иметь статус "черновик" или "приватная". Видимость только на Вашей стене и только для Вас.
Запись ( пост, история ..) будет показываться только на Вашей стене.
Гость
ответ на комментарий
Комментарии
Необходима авторизация.
Зарегистрироваться с помощью:
Или зарегистрироваться путем подтверждения e-mail:
1. Введите Ваш e-mail и нажмите кнопку "Получить код"
Код отправлен.
2. На указанный e-mail придет код подтверждения. Укажите его в поле ввода и нажмите "Подтвердить":
Если сообщение с кодом не пришло - загляните в папку "Спам" или проверьте, правильно ли заполнен e-mail
